– Значит, ты считаешь, надо чтоб не зря, чтобы результат был?!
Возможно и так – пожилой негр в бежевой рубашке отхлебнул тёмного пива из высокого бокала, закурил сигарету, прокашлялся в кулак и продолжил свой монолог:
– Я не думаю никого переубеждать. Я вообще не склонен спорить с людьми – это занятие глупое и напрасно пожирающее большое количество времени. Человека очень трудно переубедить. А если и переубедишь, то трудно заставить его признаться в том, что он не прав. Бесполезное занятие…
Негр затянулся сигаретой и выпустил из легких на волю клубы сизого, как его собственные африканские кудри, дыма, снова начал говорить:
– Да. Бесполезное… Знаешь, я тебе всё-таки расскажу историю про одного человека. Она не очень долгая, но ты можешь заказать еще одну кружечку, чтобы не слушать меня «на сухую».
Я расскажу тебе про моего соседа. Царствие ему небесное! Назовем его мистер Джонс, Джим Джонс. Он был намного младше меня. С детства был шустрым малым! А с четырнадцати лет уже трудился в порту. Сначала помогал по мелочам: что-то принести, куда-то сбегать, разгрузить что-нибудь не очень тяжелое. Когда повзрослел и возмужал, стал портовым грузчиком – портером. Тяжелая и неблагодарная работа. Платят мало, а работаешь с утра до ночи. Но Джим был упертым парнем. В конце-концов добился того, что стал бригадиром грузчиков. Денег стало больше, работы, физического труда – меньше.
А через несколько лет Джим поднакопил деньжат и открыл свою контору, занимающуюся погрузками. Трудно было пробиться на рынок. Занять, так сказать, нишу. Кое-где заплатил, где-то договорился. Смог!
Казалось, дела пошли на лад – сбылась мечта, выбился в люди… Не знаю, что там произошло – дело тёмное. В общем, контора Джонса разорилась. Он остался без денег. Ты представляешь?! Судьба отбросила его опять на пятнадцать лет назад. Снова ни цента за душой, снова работать с утра до ночи. Всю жизнь он шел к намеченной цели – и вот на тебе!
Джим умер в тот день, когда понял, что разорен – разрыв сердца…
Я ни на что не намекаю, но, ты же знаешь, я играю блюз. Двадцать лет я играю блюз в этом заведении. Меня тут все знают. Каждая собака!.. И, знаешь, у меня нельзя отобрать блюз. Я не могу потерять его. Он всегда со мной. Кажется, что его со мной нет, но стоит дотронуться до струн… Ты знаешь!.. – негр улыбнулся, как-то даже больше глазами, чем губами. – И я не жалею ни об одном прожитом дне своей жизни. Я всегда занимался любимым делом. Я наслаждаюсь, а не борюсь…
Пожилой человек в бежевой рубашке вышел на сцену небольшого ресторанчика, наклонил к себе микрофон, заиграла божественная музыка и такой же божественный голос запел.

Эпизод 20. Дорога 2.
Мы едем, едем, едем… в далекие края!

Практически с самого начала «учебки», с того времени, как я более-менее начал ориентироваться в армейской жизни, мне хотелось остаться в этой части до конца службы.
Я уже писал, что сержант в учебной части – бог. И мне хотелось быть богом. Хотя бы, первым, после Бога.
Когда каждого из нас спрашивали, на кого мы хотим учиться, предлагая выбрать из нескольких вариантов, я выбирал специальность «командир отделения». Много кто выбирал, но всех выучили на железнодорожников.
Теперь из железнодорожников выбирали наиболее достойных, чтобы поставить во главе отделений и взводов, личный состав которых «прохлаждался» на «гражданке» и даже не подозревал, что он – это личный состав.
Так как шансы остаться были 50 на 50, то нужно было, не дожидаясь окончательного решения по этому вопросу, решить, реализовать другое желание-хотение. Дело в том, что мы с Психологом хотели и дальше продолжать службу вместе: при хорошем раскладе – в этой части, при не очень хорошем – в другой. Даже подходили к командиру роты с такой просьбой…
В итоге, ни одно из моих желаний не сбылось. Во-первых, меня не оставили сержантом. Во-вторых, сержантом оставили Психолога. Пришлось смириться с такой судьбой и ждать, когда приедет «покупатель» и заберёт меня в другую, как у нас говорили – «боевую», часть.
Тут у меня появилось третье желание: я хотел уехать одним из последних. Проводить всех, узнать, кто куда уедет, а уж потом и самому отправляться в путь…
Из части я уезжал одним из первых, в первой команде. Третье желание тоже не сбылось.
Ничего не подозревая, я заступал в наряд по столовой. Но вечером в столовую пришел парнишка из нашей роты и сказал, что меня забирают, а он вместо меня заступает в наряд.
Я вернулся в роту, поговорил с командиром. Он сказал, что «покупатель» приедет завтра. Еще сказал, что поеду я в Мурманскую область.
«Это жопа» - резюмировал один из сержантов, когда я рассказал ему про то, куда уезжаю. Но потом слегка изменил свою позицию по данному вопросу, сказав, что и с его призыва парни туда уезжали, что пишут письма, никто не жалуется.
Я, в принципе, тоже не сильно расстроился. У Гришковца в «Как я съел собаку» сержанты говорили, что главное – это не попасть на Русский остров. А в остальных местах вполне можно служить. Он, правда, туда и попал.
У нас тоже был свой «Русский остров», но еще хуже. Из нашей «учебки» отправляли служить на Новую землю, где всё во льдах, где бродят белые медведи и куда самолеты летают раз в полгода. Слава Богу, я туда не попал.
На следующий день мне выдали зарплату, я собрал свои вещи в вещь-мешок: зубную пасту, щетку, бритвенный станок, тетрадь, ручку, полотенце, чистое белье, кружку, ложку, котелок, к мешку прикрутил ватные штаны и бушлат. Старшина выдал сухой паёк. Сходил на завтрак, попрощался с теми, кто стоял в наряде по столовой.
В обед меня вызвали в штаб. Там уже находились несколько парней моего призыва из других рот – им предстояло ехать вместе со мной. Ну, или мне – вместе с ними.
Из кабинета заместителя командира части вышел небольшого роста старлей, одетый в морскую форму. Повеяло романтикой. Я представил себя в матросской форме. И этот образ мне понравился.
Старлей назвал своё имя и отчество и поведал, что он будет нас сопровождать в одну из частей далёкой Мурманской области. Также офицер сказал, что выезжаем сегодня после обеда и что ехать будем трое суток, сначала на автобусе, потом на электричке до Москвы, а из Москвы почти трое суток на поезде.
Ура, я снова был на свободе! Пусть в форме, но в «гражданском» мире. И даже продавцы всевозможных безделушек в электричке не раздражали. А те, кто продавал что-то съедобное, даже пользовались успехом.
Когда приехали на Ленинградский вокзал, оказалось, что наш поезд отправляется поздно ночью. У нас был целый день, но никуда с вокзала уходить было нельзя. Зато можно было вдоволь поболтать по телефону с родными и погулять по зданию вокзала, снисходительно поглядывая на новобранцев, ожидающих своих поездов.
Один раз нас остановили какие-то два полковника, попросили помочь им донести багаж. Но мы не помогли – не зря же мы пять месяцев учились отлынивать от работы. Сказав им, что предупредим нашего офицера и вернемся, не вернулись.
К одному из парней прямо на вокзал приехали московские родственники. Привезли два пакета еды. Короче, нам было чем заняться, ожидая поезд.
Сели в вагон, сняли сапоги и сразу заснули. Наконец-то! Три дня без подъемов и отбоев!
Далее всё в памяти как-то пятнами. Помню, как проснулся утром и увидел Ладожский вокзал Петербурга. Помню восхитительную, но вечно дождливую, природу Карелии с огромными валунами, березами и быстрыми речками. Меня – жителя лесостепи, эта природа просто изумила и влюбила в себя.
Помню «Медвежью гору», где местные жители на перроне продавали копченую рыбу и вареных раков. Жаль, не разрешили из поезда выходить. Помню Онежское озеро в тумане.
Помню, как пили пиво с Антоном, который ехал в Кандалакшу.
Деревянные дома, сосны, березки, многочисленные озера, камни и снег. Снег в Мурманской области. Снег в мае!
И вот настало время выходить. Приехали. Вышли на небольшой станции. Зашли в здание вокзала. Стали ожидать автобус. Сразу как-то ухудшилось настроение.
Но его чуть-чуть поднял вид девушки, которая, видно, отдыхала где-то на юге. Может даже в Турции или в Египте. Она тоже сидела «в вокзале» в босоножках, футболке и шортиках, а вокруг все в тёплых куртках и шапках. Потом приехали её родственники, или друзья. Привезли тёплую одежду. Она переоделась и стала отличаться от других только лишь загаром.
Подъехал наш автобус.

Эпизод 19. Классный специалист.
Помнит Вена, помнят Альпы и Дунай
Тот цветущий и поющий яркий май…

Закончились экзамены, а с ними, закончилось и обучение. По сути, закончилась учебка. Не стало курсантов. Зато, появились «механики вагонов». Почти всем, за очень редким исключением, присвоили «классность». Чтобы понятнее: это запись в военном билете о том, что ты – «механик 3-го класса», или там «водитель 3-го класса». Самый низкоквалифицированный (всего «классности» 4: 3-я, 2-я, 1-я и мастер), но специалист.
Также, запись в «военнике» давала право носить значок «Классный специалист», который все дружно побежали покупать в чайную.
Создался дефицит. Поэтому цена «классности» на «чёрном рынке» доходила до 150 рублей, при номинале 30. Напомню, что 150 рублей – это треть зарплаты рядового.
Значок был вытянутый по горизонтали. Примерно так всё выглядело: «классный(3)специалист». Чтобы он не прокручивался, держался ровно и красиво, по его форме вырезали картонку или кусок пластмассы, который крепился с внутренней стороны «кителя».
Надо сказать, что большинство носили «классность» не очень заслужено, так как ни бельмеса не понимали в вагонах, но значок всё-равно на их одежде присутствовал. В этом плане было за что уважать моего «комода» Вову. Он «классность» не носил. А на вопрос: «Почему не носишь?», отвечал: «Я знаю, какой я специалист».
Учебный процесс, как я уже написал, закончился. И теперь весь день мы либо тупо сидели перед телевизором, либо занимались какими-то мелкими делами: уборкой, починкой обмундирования и снаряжения. Сержанты на нас практически никакого внимания не обращали. Разрешили стричься под «авторитетную» в армии стрижку «полубокс», подшиваться «простыней», то есть делать толстую подшиву, которая выглядывала из за воротника (так называемый «кантик»). Они понимали, что через неделю-две все мы разъедемся по частям нашей необъятной (простите за штамп) Родины, что придут новые курсанты, которых надо будет учить и воспитывать, а мы – отработанный материал. Мы тоже всё это понимали, поэтому уже многое себе позволяли. За что поплатились.
К нашему удивлению, «платить» пришлось не сержантам, а командиру роты. Поняв, что никому ничего не надо: одни уходят домой, другие – разъезжаются по воинским частям, за исключением 6-10 человек, которых оставят сержантами в учебке, третьи – ждут нового пополнения; в общем, ротный решил «закрутить гайки». Проявилось это в двух случаях.
Случай первый: однажды вечером, когда все уже готовились ко сну, командир решил проверить тумбочки на предмет наличия «неуставных» вещей. И в одной, ничейной тумбочке обнаружился «бычок», окурок. Дневальный построил роту, ротный пытался узнать, чей «бычок», но все молчали. Тогда он сказал, что окурок надо похоронить. Приказал брать носилки, лопаты и выдвигаться на дистанцию для бега.
Перспектива рисовалась не очень. «Дистанция для бега» - это та дорога, по которой мы бегали утром на зарядке. Не очень-то хотелось бежать три, а то и пять, километров с лопатами, кому-то – с носилками, копать яму, потом еще и возвращаться назад.
Слава Богу, «пронесло». Ротный передумал устраивать «кросс» и приказал похоронить «быок» за казармой, на «огневом городке».
Траурная процессия вышла из казармы в десять – время «отбоя». Впереди шли «плакальщики», которые оплакивали «бычок», за ними – «могильщики» с лопатами, далее – четыре человека на носилках несли «новопреставленного», а уже за ними шла вся рота.
Окурок похоронили, дали воображаемый салют из орудий (лопат) и отправились спать.
Случай второй: это тоже было вечером, мы только что пришли с ужина и сели «подшиваться». Уж не знаю, что нашло на ротного в этот раз. Он приказал всем брать свои табуреты и бежать на плац, там продолжить «подшивание». Приказ выполнили.
На самом деле, было очень смешно. И нам, и солдатам других рот, которые смотрели на нас из окон и даже фотографировали. Такого внимания на себе я никогда не испытывал.
Было и хорошее в этот период времени. Например, пикник в лесу, когда я и еще несколько человек вместе с «комодом» Вовой в одну из суббот, вместо уборки, жарили сосиски. Такой «первомайский» пикник. Так что праздники тоже успевали отмечать.
А перед девятым мая очень долго и упорно, всей частью, на плацу репетировали песню «День победы». Представляете, вся часть, не буду говорить, сколько человек, но много, марширует на площади сто на пятьдесят метров! Пели громко, но, на беду командира части, плохо. В итоге, натренировались и девятого спели, как надо.
В столовой в такие дни был «праздничный обед», отличавшийся от обычного лишь тем, что давали половину яблока, две конфетки и печенье.
Еще, из «майского» времени, помню, как собирали одуванчики. Не знаю, чем командованию не понравились эти цветы, но было приказано: «Убрать! Чтоб всё было зелёное, без жёлтых вкраплений!» Пришлось поползать по полям, рвать и складывать в вёдра одуванчиковые цветки.
А еще, в последние недели пребывания в учебки, многие в роте схватили грибок стопы, в том числе, к сожалению, и я. Предупреждал же сержант в военкомате о такой опасности, и всё-равно я её не избежал.
Ноги сильно потели, кожа трескалась, было больно ходить. Всех больных освободили от зарядок и работ, мазали ноги зелёнкой и какой-то мазью. Через 5-6 дней всё постепенно начало проходить.

Эпизод 18. Экзамены.
Даром преподаватели время со мною тратили.
Даром со мною мучался самый искусный маг.
Му… дрых преподавателей слушал я невнимательно.
Всё, что ни задавали мне, делал я кое-как…

Прошло почти пять месяцев службы. Оглядываясь назад, я не понимал, как можно было прожить пять месяцев здесь, в казарме, постоянно соблюдая режим, отказывая себе в большинстве удовольствий.
Однако ж прожил, выжил, смирился где-то. Нет ничего невозможного для человека. И это понимаешь только в армии. А если не в армии, то в какой-то другой экстремальной ситуации. Когда прижимает, накатывает, давит – и ты, абсолютно неожиданно для себя, делаешь такие вещи, что боги бы на горе Олимп позавидовали, а при встрече пожали бы руку. И это было бы честью для них, а не для тебя.
Впереди предстояло еще одно испытание – экзамены. Проверка знаний и умений, которые пять месяцев вдалбливались в голову. Иногда, сапогами. Нужно было сдавать пять предметов – строевая подготовка, РХБЗ, физическая подготовка, огневая подготовка и «спецуха».
Начались две недели упорной подготовки к экзаменам. Под уже жарким апрельским солнцем мы маршировали на плацу, одевали «химугу» на химическом городке, в ней ползали по окопам, падали по сигналу «вспышка», разбирали и собирали автомат. Прерывались только на обед и туалет.
Еще бы! Экзамены – это мероприятие ответственное. Приезжают генералы и полковники из Москвы, чтобы убедиться, что часть вырастила боеспособных солдат. А если что не так – полетят звезды с погон отцов-командиров, замучаешься их (звезды) потом метлой с плаца сметать.
Первой сдавали строевую. Офигенный доход принесли чайной – раскупили всю крем-краску. Ведь, на экзамене сапоги должны были блестеть как… Ну вы знаете как.
Строевую, в принципе, сдали успешно, даже её часть с использованием оружия. Что-что а красиво ходить русский солдат всегда умел. А кто не умел, тех научили. И заставили тех, кто не хотел учиться.
С физической подготовкой справились. Разочаровал только ротный, который на УФЗ в кроссовочках бегал, как олень. А тут – надел берцы и сдох на третьем круге, продолжая нас подбадривать жестами. Говорить не мог – была сильная отдышка.
Специальную подготовку совсем без проблем сдали. Во-первых, неплохо разбирались в вагонах, а во-вторых, принимал какой-то седой полковник, который строго не спрашивал и давал заглядывать в конспекты. Но без курьезов не обошлось. Один «гений» выдал, что вагон может ездить сам (без поезда! Без тепловоза, то есть) со скоростью 60 км/ч, используя энергию аккумуляторов.
Осталось сдать огневую и РХБЗ, которую решили также сдавать на стрельбище. А кроме РХБЗ и огневой в последний момент туда еще добавили тактическую подготовку. О последней подробнее.
Основной нормативы тактической подготовки – доставка боеприпасов и передвижение ползком.
Доставка боеприпасов – это, когда берётся ящик (30 кг), плюс автомат, и ты, лёжа на боку и упираясь ногами и рукой, 50 метров тащишь этот ящик. Причем в конце дистанции необходимо сделать выстрел, показав тем самым, что твой автомат, во время доставки боеприпасов, не забился грязью и может стрелять. А грязи там хватало. Первые ползли еще по травке, но они же «распахали поле» и последующим досталась липкая глиняная почва.
Кстати, первые два взвода роты ползали в «комках», которые потом приходилось стирать. А третьему и четвертому взводу разрешили ползать в резиновом плаще от ОЗК.
Что касается передвижения ползком, то там тоже было интересно. Была натянута колючая проволока (довольно низко) и если ты чуть поднял голову или еще какую-нибудь часть тела, то, минимум, рвал одежу. Мог и неплохо поцарапаться.
Огневую и РХБЗ сдали нормально. У меня, правда, немного затряслись руки, и автомат собрать на «отлично» не успел.
Возвращались в роту уставшие, оборванные и грязные. Один сержант умудрился потерять рацию. Не такую – военную большую, которая около пятнадцати килограмм весит, а маленькую, как у охранников в супермаркетах. Её потом искали, но не нашли.
Чуть-чуть не дойдя до казармы, сделали привал у озера, чтобы помыть в нем резиновые чулки от ОЗК. Подумалось: «Еще Владимир Вольфович обещал, что русский солдат будет мыть сапоги в Индийском океане». Масштаб, конечно, не тот. Но было в этом действе что-то угрожающее для врагов Российской Федерации.

Эпизод 17. Весна.
Улетели белые метели
Почему же мне ночью не до сна
Мы с тобой знакомы две недели
Что же ты со мной делаешь весна
Что же ты...

Прошла, наконец-то, зима. Наступила весна. Пусть слякотная, пусть еще с заморозками, но весна.
«Растаял снег, с юга прилетели птицы тут же. Люди раздраженно перелетают через лужи…»
Оголилась почва, желтая глиняная. Учитывая то, что все дома военного городка были выкрашены в тот же цвет, атмосфера создавалась какая-то не очень приятная. Кислая, как лимон, и сводящая с ума. Вообще, начало весны переживалось тяжело. Авитаминоз, депрессия, армия – всё в кучу.
На одном из «часов солдатского письма» я набросал небольшую зарисовку, которая сохранилась лишь потому, что она была отправлена мною по почте подруге. А та опубликовала в Интернете. Вот эта зарисовка:
«Жёлтый город.
Судьба - это клубок ниток, из которых вяжется варежка-жизнь.
Не всегда варежка. Бывает шарфик, бывает носок. Все зависит от того, кто занимается вязанием.
Из-под ловких рук выходит добротная вещь. В ярких, замысловатых узорах. Неумеха вяжет "лишь бы было". И не важно, что вещь связана не по размеру. Да и если удастся ее все-таки напялить на себя, то она тут же распустится. Но и у искусного рукодельника иногда путается нитка. Носок получается совершенно не таким, как было задумано.
И у меня клубок выпал из рук, нитка запуталась… Немножечко.
Будто герой сказки я попал в Желтый город. Старые, низкие, желтые дома, мусор под окнами. Птицы, люди, машины - все какое-то нереальное, неживое. В мертвой воде озера отражается серое, мертвое небо.
Серое и желтое. Будто страницы старых книг, того времени, когда эту землю топтали французские сапоги наполеоновских солдат. Желтое и серое. Будто фотографии из семейного альбома, где фото на 2 года старше меня сегодняшнего, в которых улыбается, счастливая мама в белом свадебном платье. На которых я маленький, мирно сплю в детской кроватке. Лысый как сейчас.
Желтая грязь, на черных солдатских сапогах, ноги вязнут в глине.
"Раз, раз. Раз, два, три". Я блуждаю по лабиринтам желтого города, пытаясь распутать нить судьбы. Мы блуждаем. Тесей, помниться, благодаря такой нити нашел выход из более сложной ситуации.
Все не так уж нереально. Здесь все-таки есть ЖИВЫЕ ЛЮДИ.
Вот только желтизна мертвая, мутная, сводящая с ума…»
Спасало от сводящей с ума желтизны только одно, один день – суббота. По субботам весной мы ходили в АЖГ – убирать вылезший из-под снега мусор. Сначала, когда было сыро и грязно, просто собирали хлам по обочинам дорог и под окнами домов: банки, бутылки, пакеты, бумажки. А когда подсохло, подметали дороги и тротуары.
Такие «субботники» помогали расслабиться, почувствовать себя хоть немножко свободным. Погрузиться в атмосферу гражданской жизни.
Казалось даже, что в АЖГ весеннее солнышко светит ярче и свежий ветерок приятнее. А может и не казалось, может всё так и было на самом деле…
Однажды, когда мы, как обычно в субботу, убирали в жилом городке, к нашему сержанту подошла женщина. Она попросила ей помочь вынести из квартиры старый холодильник и выбросить его на свалку. Сержант назначил трех человек, в том числе и меня, и мы отправились в стоящий рядом дом осуществлять вынос «холодильниковского» тела.
Настроение ухудшалось прямо пропорционально номеру этажа: чем выше этаж, тем хуже настроение, тем предстоящая работа виделась более тяжёлой и неприятной. Одно дело нести холодильник втроем с первого этажа, а другое – тащить с девятого. Слава Богу, та женщина жила всего лишь на пятом.
Мы вошли в маленькую однокомнатную квартиру, где получили предоплату за предстоящий нам труд. На тесной кухоньке на столе была открыта банка шпротов, нарезан сыр, колбаса, только хлеба не было – но это никого не огорчило. Первый и единственный раз в жизни я работал за еду. Причем, эта еда казалась необыкновенно вкусной. Жаль, быстро закончилась.
Теперь нужно было отрабатывать съеденные продукты. Выносить холодильник было не столько тяжело, сколько неудобно. Пока тащили, кто-то вытер весь бушлат о побелку на стенах, кто-то кому-то наступил на ногу… В общем, с шутками и матами, миссия была в конце-концов выполнена.
После чего, завершив уборку и пройдя практически через весь «Жёлтый город», мы вновь вернулись домой… Ну, то есть, в казарму.

Когда я родился, то заплакал. Заплакал потому, что сразу понял: в этом мире никогда не будет легко радостно и радужно. То есть, не «никогда», а «очень редко».
Этот мир создан для борцов и кузнецов. Где ж тут найти маленький уютный уголочек простому художнику?!
В садик я ходил недолго. Во-первых, мне там не понравилось. А во-вторых, у меня была бабушка. На самом деле, бабушек было двое и каждая из них пекла восхитительные пирожки.
Из-за того, что не ходил в садик, впервые влюбился я поздно – во втором классе. Просто, именно в садике прививались основы свободных отношений – демократического общества, так сказать. Там все ходили «за ручку» и собирали гербарий. Но эта демократия была показушной и обеспечивалась принудительной силой госу… воспитательниц.
Во дворе всё было по-другому. Там сопатое общество чётко делилось на мужчин и на женщин, как в арабских странах. Причем, у мужчин было стойкое, по крайнее мере все внешние признаки присутствовали, отвращение к игре «дочки-матери», «резиночка» и тому подобное…
В школу, в отличие от садика, я ходил очень долго – целых десять лет. Много событий случилось за те годы. Много целевых (на завтраки) средств ушло на цветные наклейки, жвачки, сигареты (в старших классах), бомбочки, которые взрывались в унитазах школьного туалета, смешно булькая. Много износилось школьной формы и неформальной одежды. С каждым годом мы росли.
А однажды, прейдя первого сентября в школу, я понял, что росту я как-то не очень хорошо. В конце-концов, убедившись, что в высоту не вырасту, я решил расти в ширину. Это очень помогло мне в голодные студенческие годы. Ну, еще пиво, конечно, помогало. Очень калорийный напиток!
В институте все старались выделиться. Кто знаниями, кто крутой машиной, кто просто выделялся в отдельные маленькие группы по интересам, а кто-то (обычно девушки) беременел, выходил замуж и уходил в академический отпуск.
А потом (в основном, парней), как-то всех одели в одинаковую одежду, обули сапоги, обули. И выделяться больше не представлялось возможным.
Выделились только те, кто «купил» военный билет. Впрочем, и тех было так много, что особо выделиться не удалось.
Так вот и прошли лучшие годы нашей Ж.

Странно. Ставишь «на будильник» самую приятную нежную мягкую мелодию. Чтобы не травмировала резкими звуками «на заре». А утром просыпаешься от переизбытка этой мягкости и нежности, думаешь: «Какая ж противная мелодия!»
Ноги, как заржавевшее гидравлическое оборудование. В голове вата. Даже не вата, а… э-м-м… как бы объяснить?! В детстве в деревне бывал подолгу, особенно летом, а там поля огромные и на некоторых подсолнухи растут. Доедешь до такого поля на велосипеде, накрутишь солнечных цветов. У них «кожа» плотная зеленая. А под «кожей» белое такое ватообразное вещество. Вот у меня такое вещество по утрам в голове. И кажется, что расширяется оно. Вот-вот кости черепа треснут!
Расширяется из-за чего: из-за того, что там же, в голове, растет неприятная серая агрессивная мысль: «Надо на работу!». Но «надо на работу» - это не просто «надо на работу» - это «мы обречены», это высшая мера наказания, замененная пожизненным заключением.
А потом встаешь, умываешься, бреешься и т. д. и т.п., и т. п. и т. д. Гидравлику смазываешь кофе, который по вкусу мало отличается от, обычно необходимого для гидравлики, машинного масла. Голову прочищаешь сигаретным дымом. И, вроде, солнышко выглянуло первый раз за день, девушка красивая улыбнулась, музыка по радио хорошая. И уже не «мы обречены». Не пожизненное заключение, а «завтра откидываюсь». И работа неплохая. У многих вообще никакой нет. И зарплата не такая уж маленькая: на пиво/футбол/кафешки/клубы/девушек/интернет/еду/одежду хватает…
Главное – это не задумываться. Вернее, не думать о том, что завтра снова будет утро.

Это мой конкурсный текст для сообщества «Маленькое прозаическое произведение». На конкурсе он занял 3-е место (из 6-ти).
Надо сказать, что, когда пишешь текст для конкурса, сначала работает разум, так как тема задана. А потом уже рождаются эмоции. Когда пишешь не для конкурса, то сначала появляются эмоции, а потом задействуется разум. Посему прошу делать скидки.
Песец (Sielberfuchs)
Двадцать девятого июня тысяча девятьсот сорок первого года началась немецкая операция по захвату Мурманска и Архангельска – «Зильберфухс», по-русски: «Серебристая лисица». «Песец».
Очень точное название. Но немцы, к их несчастью, об этом не догадывались. И, думаю, до сих пор не понимают, в чем крылась причина неудач фашистов на Русском Севере. Между тем, у нас каждый ребенок знает знаменитую фразу капитана Врунгеля (возможно, тоже немца): «Как вы яхту назовете, так она и поплывет»…
С момента начала операции прошло уже три месяца. Но кардинальных успехов немецко-финским войскам добиться не удалось. Jager* второй горной дивизии Ганс Фляйш стоял у входа в землянку и затягивался средней паршивости сигаретой финского производства. Табачный дым смешивался с мыслями-воспоминаниями.
Ганс вспоминал, как до войны он жил с родителями в горном Гарцгероде. Молодой человек, недавно окончивший школу, мечтал стать архитектором, проектировать и строить дома. Но у Гитлера были другие планы на судьбу Ганса в частности, и немецкого народа вцелом.
В какие войска определить юного Herr’a** Фляйша – об этом люди, занимавшиеся мобилизацией, долго не думали. Место жительства Ганса (городок в саксонских горах) и физические данные («Труд освобождает») не давали альтернативы – только «горные стрелки».
Двадцать семь дней они – новобранцы Вермахта, бегали и карабкались по горам в учебном центре, находящемся в австрийских Альпах. Лёгкие готовы были «выплюнуться» изо рта, мышцы забивались, пальцы на руках и ногах стирались в кровь. До нерассасываемых комков в горле хотелось домой. Но фюрер приказал: «На восток!»
Вернее, конечно же, на север, но север России. В начале июля дивизия была переброшена в Норвегию, а затем, через Финляндию, укрепившись её пограничными войсками, в Мурманскую область Советского Союза.
Русский Север очень сильно отличался от родных Альп. Конечно же, здесь тоже были быстрые реки и камни выше человеческого роста, крутые и извилистые линии ландшафта. Но атмосфера была другая – принесенная с Ледовитого океана сырость угнетала, мошка забивалась в сапоги и буквально выедала ноги, от комаров не было спасения.
Таким же был характер русских солдат. Бесстрашные и беспощадные, в первую очередь к себе, они, бывало, со штыками шли на огнеметы. Горели, катались по траве и мху, но доходили и рвали темно-зеленую форму Вермахта и арийскую плоть. И только капли крови на земле, будто россыпь брусники. И брусника на кустах, будто капли крови.
Короткое и кроткое северное лето ушло быстро. Солнце, не сходившее с небосклона, начало пропадать по вечерам. Пожелтела и покраснела, словно напившись крови, листва кривеньких низкорослых березок. В сентябре пошел первый снег…
Сейчас всё вокруг уже было заметено частыми метелями. К обеду начинало темнеть. А что за жизнь для «арийца», значит – «ария», без Солнца?! Когда на каждом германском стяге символ этого светила, пусть даже вывернутый наизнанку. Слабое, только набирающее силу, полярное сияние зелеными линиями писало замысловатый узор. Гансу чудилось, будто это духи предков коренных жителей севера гонят его со своей территории. Хотелось крикнуть им: «Я пришел с миром!». Но это было неправдой.
А еще Гансу почудилось, будто вдали от сопки к озеру пробежал Sielberfuchs – песец…
Острая резкая боль пронзила голову Jager’а Фляйша ото лба до шеи. Правый глаз залило, казалось, водой. Ганс успел провести рукой по лбу, посмотрев на пальцы, понять – кровь. Смерть.
Советский снайпер в белом маскхалате выбросил стреляную гильзу в снег и надел рукавицы…
Спустя несколько дней немецкий горно-стрелковый корпус прекратил попытки наступления на Мурманск. Линия фронта стабилизировалась.
_______________
* Jager – (нем.) «егерь» - рядовой в горно-стрелковых войсках Вермахта.
** Herr – (нем.) «Герр», «господин» - обращение к мужчине в Германии.

Ночь взяла в плен один из последних дней осени. Холодный северо-западный ветер гулял по воскресным улицам: трепал волосы подвыпивших прохожих и головные уборы, стоящих на страже закона, сотрудников патрульно-постовой службы. И только легкая щетина на моих щеках, позволяла удерживать тепло души и хорошей компании, которое так и старался выхватить ветер.
По небу быстро плыли сизые тучи. Я посмотрел на часы: половина первого... «Куда они плывут, что движет ими?!» - вертелся в голове вопрос. Они, так же как люди, имеют ведь какую-то цель, для чего-то же предназначены. Одни прольются дождем, проклинаемые жителями уездного города №. Другие подарят бессчетное количество снежинок на Новый год детям молодого мегаполиса. Третьи уйдут в небытие, так и не выполнив своей цели.
И люди, как тучи... Кто-то жертвует собой для кажущегося ему близким человека, который на самом деле никчемен. Другой дарит счастье именно тому, кому и следовало. А бывает, что уходит человек из этого мира, так и не выполнив своей миссии...
А тучи летели, не обращая внимания на мои рассуждения. Они вообще не обращают ни на кого внимания. Они летят по небу с, им только понятной, целью. Так было, так есть, и так всегда будет...

Была август – конец лета. То время, когда сумерки наполняли воздух прохладой, и вспоминалось, что осень уже не за горами. Река неспешно несла свои воды на запад, туда, где свет Луны мягко ложился на старые ивы. Мост, на котором мы стояли, соединял песчаные, поросшие редкой травой, берега.
В небе, еще по-летнему высоком, летали ангелы, задевая своими белыми крыльями звезды. От этого последние мерцали, а некоторые из них даже падали.
«Падает звезда – загадывай желание» - гласит поверье. И мы загадывали... Каждый раз одно и тоже... Быть вместе, быть счастливыми...
Сейчас уже ноябрь – всадник с мечем в левой руке. Чем-то он напоминает трефового короля из потёртой колоды игральных карт. Этот «трефовый король» - вассал царицы-осени, пришедший собирать дань.
Машет мечём – сбивает последнее золото с умирающих деревьев... Но счастье не взять ударом булатной стали. Оно будет со мною вечно...
По столу пополз мобильник, стоящий в режиме «вибро». На дисплее улыбка любимого человека... Желания сбываются, нужно только верить...

Данный пост, по сути, является иллюстрацией к предыдущему.
Сегодня с утра взял свою цифровую «мыльницу», баночку пива и пошел наслаждаться осенней природой.
Группа «Город 312» в своей песне «Фонари» пела: «Знаешь, я останусь в сентябре, у открытого портала в осень…» Я такой портал нашел:

А вот железорудный карьер:

Профессор Дж. Р. Толкин утверждал, что его основали гномы. Но я-то знаю этих «гномов». Как читает белорус Серега: «Крепкий, плечистый, среднего роста. Родился в рабочем районе. Рос там…»
А это зАмок принцессы:

Видимо, принцесса еще очень молода, и еще не так активно ждет своего принца – обустраивается, достраивает крышу «светлицы». Зато, стены уже выкрашены в гламурный розовый цвет.
Просто, уходящий в зиму поезд:

Кстати, сегодня Покров. Вот и церковь:

Но в наших широтах еще очень тепло.
И «на посошок» река:

Жёлтые листья, будто несбывшиеся мечты, неспешно плывут по реке. Еще они похожи на брошенные командой корабли. Плывут куда-то, обреченные на забвение. Эта мрачная эскадра напоминает: пришло время свидания с осенью. Ну что ж, буду готовиться.
Рано утром меня разбудит будильник. Почищу зубы, побреюсь, умоюсь, причешусь. Хотя нет, бриться не буду – осень любит колкости.
Затем куплю в ближайшем магазинчике банку пива в холодных тонах и пачку сигарет – осень любит горечь.
Буду ждать.
Она увидит меня сидящим на склоне холма. Скажет: «Здравствуй! Я немного опоздала…» Я промолчу. Чиркну зажигалкой. Закурю. Буду смотреть на проезжающие внизу красно-зеленые товарные поезда, на реку, обрамленною плакучими ивами, на карьер. «Не обижайся! Она ведь женщина, обязана опаздывать» - прошепчет мне ветерок, затягиваясь сигаретным дымом. «Должна…» - с улыбкой отвечу я и, уже обращаясь к осени, скажу: «Рад, что ты пришла!».
Мы, взявшись за руки, пойдем гулять по старому заросшему, как городской бродяга, парку. Будем смотреть, как падают каштаны, сбиваемые с деревьев озорником-ветром, как греется в еще теплых, доставшихся в наследство от лета, солнечных лучах уж.
А потом мы спустимся к реке, посмотреть на наши отражения в воде. Но я увижу там только своё. Осень же исчезнет, раствориться в засыпающем мире. И только желтые листья, будто несбывшиеся мечты…

- Я не буду представляться. Если вам надо, то все мои данные есть в материалах дела. Смотрите! Но и не воспользоваться такой возможностью не могу. Считайте это исповедью... Грехи-то отпустите?
В церковь никогда не ходил. Теперь уж и не схожу. Ну да Бог с ней, с церковью…
Я не маньяк. Я не получал удовольствие от того, что делал. Но кто-то ведь должен был бороться с преступностью. Выполнять ту работу, которую не выполняет, хотя должна, милиция.
Вы понимаете, наш город погряз в преступности! Грабежи, кражи. Кто-то должен был убирать весь этот генетический мусор с наших улиц!
Да, я понимаю, что мне этого права никто не давал. Но кто, еще раз вас спрашиваю, кто будет делать эту работу? Правоохранительные органы горазды только взятки брать. Больше они ничего не хотят делать и, я думаю, не умеют… Кто, если не мы?!
Вы видели, кто в милицию идет? Вы видели их лица? Ооочень интеллектуальные… Вот я и решился. Проявил инициативу, так сказать…
А началось всё случайно… Я по парку проходил, возвращался с работы. Услышал женские крики… Сколько ж ублюдков в нашем мире!...
Тот – был полностью увлечен девушкой. Она сопротивлялась… Тогда решение пришло очень быстро, будто кто-то подсказал мне его. Я схватил валявшуюся рядом палку и перее… короче, ударил ей ублюдка по голове. Очень удачно. Там на палке сучек был…
Ранка такая маленькая. Сантиметровая. Но, видимо, глубокая получилась. Кровь шла очень сильно.
А девушка даже спасибо не сказала. Но я понимаю – шок. Только головой кивала, когда я ей говорил, что ничего никому о случившемся рассказывать не надо.
Домой пришел, лег спать, но очень долго заснуть не мог… Странные чувства. Убивать было неприятно. Но тот факт, что я преступника убил и девушке помог… А потом понял: это моя миссия. Так мне суждено. Так начертано…
Каждый вечер я ходил по паркам, по темным улицам – по самым криминальным местам, короче. Брал с собою биту и нож. Чаще пользовался битой – так было проще. Ножом – неприятно. Чувствуешь, как лезвие проходит сквозь одежду, потом входит в тело. Мягко так. Как в сливочное масло. Бррр… Только два раза убивал ножом – когда не было возможности хорошо размахнуться битой.
Зато скольким людям помог… Я ж и в милицию ходил. Статистику запрашивал, якобы из газеты, журналист. Представляете, уровень преступности снизился! Значит, не зря всё было…
А менты прямо домой пришли. Работают всё-таки! Жаль, не тех ловят…
Потом суд… Высшая мера!... Это вместо благодарности…
***
- Я без работы долго был. Потом читаю: «Требуется! ФСИН. Медицинское образование. Стрессоустойчивый». Думаю: «Надо позвонить». Позвонил, говорят: «Приезжайте!»
Приехал. Рассказали, что к чему. Мол, «мораторий отменили, сможете приводить приговор в исполнение?» А я что?! Работа несложная. Как прививку от гепатита делаешь. Вколешь ему в плечо, а потом проверишь – убедишься, значит, что смерть наступила.
С одной стороны, неприятно. Всё ж – люди. Я, получается, - убийца.
А с другой – я врач. «Циничная профессия». Сколько лягушек перерезал, собак в студенческие годы. В бога не верю. Да и приятно осознавать себя «мечем Фемиды». Это ведь именно я уничтожаю весь этот генетический мусор. Всех этих ублюдков. Маньяков, педофилов, убийц… Так что, вот так…
Сегодня еще одного привезли. Я в суть не вникаю – это дело судей. И проще так. Но, говорят, десять человек убил…

Плачет небо, солнцем забытое.
Золотом листьев откупиться хочет.
Но ворота рая гвоздями забиты.
И холоднее становятся ночи…
С. Сербов

Тепло... Теплее… Еще теплее… Ооо, холодно!.. Холодно… Совсем холодно…
«Вы знаете, Зося, на каждого человека, даже партийного, давит атмосферный столб весом в двести четырнадцать кило. Вы этого не замечали?..»
Стоп. Не то.
Вы не думали никогда, не представляли, что все листья, которые сейчас на деревьях, они же все, абсолютно все, упадут на землю! Может, останется парочка несчастных там, на самых верхних ветках. А остальные упадут. Представляете!
Сколько их там?! И все упадут… Осень.
«Покупные» вареники с вишней, ужасно невкусные, напоминают о прошедшем. «Не уйдет, казалось лето. А теперь…»
В проигрывателе «Centr»: «Зима началась в сентябре и закончилась в мае...»
Потом «Кино».
Потом пафосные (не нигга-тивно) пышно-пухлые негры из ретро-коллектива «Nana». «I’m remember the Time…»
«Марафон опавших листьев,
Сезон дождей, коктейль из дыма и мыслей.
И пусть птицы летят на юг.
Я остаюсь. Осень. Де-жа-вю…»

Остывающее, но от этого более агрессивное, красное, похожее на прокаленный кирпич из жерла Русской печки, Солнце медленно карабкалось к вершине небесного купола, окрашенного в бирюзу.
Искажение в неестественной, густой и липкой, прогретой до пятидесяти градусов по Цельсию, атмосфере придавало Светилу еще большее сходство со строительным материалом для печей и каминов.
Тем временем, Фобос, разглядев ползущего сменщика, начал, заваливаясь, падать в галактический кювет, чтобы там, укрывшись лоскутным одеялом из метеоритов, наконец-то выспаться.
Будто уступая место для отдыха мрачному часовому Красной планеты, из кювета выползли розовые танки фашистской Исландии. Их знамена с изображением пары голубых глаз на кориЦевом фоне тряпками висели над башнями. Былштиль.
Такие же голубые, как на стягах, словно из давно растаявшего льда Антарктиды, глаза смотрели из люка головной машины на заваливающийся, казалось, прямо на танки, Фобос. Глаза дополнялись светлыми, как у Тюра, волосами, мужественными и приятными чертами лица, воинским званием: «генерал-губернатор» и именем Ойле Лукойле.
На мгновение Ойле показалось, что Спутник подмигнул ему и даже улыбнулся своей грустной улыбкой. Но это только показалось…
В пятидесяти милях севернее, перед белорусским, пограничном сейчас, городом-крепостью, в окопах выдолбленных в багряном грунте лежали солдаты, сжимая противотанковые ружья вакуумной системы поражения. Вытертая оранжевая форма с лимонными прожилками свидетельствовала о том, что в бой готовились вступить лучшие силы Империи. Они же и последние. Баловни естественного отбора…
Пять минут потребовалось исландским танкам, усилившимся на полпути шведской пехотой, чтобы добраться до белорусских оборонительных рубежей.
В неестественной, густой и липкой, прогретой до пятидесяти градусов по Цельсию, атмосфере послышались выстрелы, приказы командиров, крики раненых, молчания убитых.
Первым в этом сражении погиб генерал-губернатор Лукойе. В его голубые глаза на красивом, но мертвом, лице долго смотрел Деймос, взобравшийся на, теперь уже, иссиня-черный купол неба. Спутнику на мгновение показалось, что Ойле подмигнул ему и улыбнулся. Но это только показалось…
Фашисты были разгромлены.
На недавнем поле битвы зародилась красная песчаная буря. Родилась и сразу пошла. На белорусский город.
Выключать, или понижать мощность атмосферных генераторов, чтобы убить стихийное явление, было нецелесообразно. Пришлось б выдавать населению индивидуальные средства дыхания. Потом долго, вновь, нагнетать кислород до необходимого уровня. Утилизировать трупы бродячих животных.
Поэтому Император устно указал всем закрыться в своих жилищах и не выходить оттуда, пока стихия не угомонится.
Буря заметала следы человеческого конфликта. Хоронила тела погибших воинов, закапывала мертвую технику. Деймос, прихватив с собой пунцовый песчаный плед, потопал будить Фобоса…

Вот такие у нас бывают свадебные кортежи:

Эпизод 16. Столовая.
Гоп-стоп «зелень»,
А ну-ка ложки не хватай!
На раз-два сели!
И дайте «деду» первым взять.
Учись, малыш. Чтоб масло первым получать,
Тебе еще, еще до осени «шуршать»…

Где-то к концу весны стабильно начали ходить в наряды по столовой. Ходили целыми взводами – работы там было много. Возглавляли наряд два сержанта – ЗКВ (дежурный по столовой) и один из трех КО (помощник дежурного по столовой). Если дежурный был всегда на виду: руководил нарядом, делал доклады ДЧ и проверяющим, - то «помощь» помощника заключалась лишь в том, что он спал в каком-нибудь укромном уголке, гулял по Интернету на мобильном телефоне или трепался с поварами.
Поварской состав в нашей столовой был смешанный. Главные – три упитанные тетеньки, которые, в основном, сами ничего не делали, только командовали: «засыпь туда», «принеси то», «это выключай». Всё работу по нарезке, лепке, шинковке выполняли повара-солдаты. Такие же срочники, как мы, но которым больше повезло. Хотя, «повезло» - это как посмотреть. Да, они не бегали с утра на зарядки, не ходили на стрельбище, не было у них подъемов по тревоге и строевой. Зато, с шести утра и до позднего вечера: варка, жарка, парка.
Но, с другой стороны, они соблюдали золотое правило: «Подальше от начальства, поближе к кухне». Тем более что каждый день им помогал работать наряд – курсанты.
Наряд делился на несколько расчетов:
1. «Овощерезка» (4 человека). Там, как видно из названия, резали и чистили овощи: морковь, лук, свеклу, картошку. Это только официально в этом расчете было четыре человека. На самом же деле, требовалось перечистить столько картошки (две тележки, около пятисот килограмм), что эти четверо не в жизнь бы не справились. Поэтому, им помогали все остальные освободившиеся расчеты. Обычно к часам десяти вечера все дела на всех расчетах были сделаны, и народ стекался на овощерезку, где до двух часов дружно, тупыми ножами, часто с шутками и даже с песнями чистилась картошка.
Вообще, там, конечно, была специальная машина – «картофелечистка». Но, после неё приходилось еще дочищать картошку ножом и удалять глазки. Еще эта машина часто ломалась. А если в ней продержать картофель, скажем, не пять минут, а десять-пятнадцать, то, находящийся там, внутри, барабан оставлял от картофелин одни огрызки.
Не вся картошка доходила до солдатского котла. Иногда заходили прапорщики, которые, заплатив деньги поварам или наряду, отсыпали к себе в мешок пару ведер корнеплодов.
Если деньги платились наряду, то на них, через «пищевоза» (человека, который возил еду на стрельбище), покупали пиво и водку. Там же, в столовой, их и выпивали.
Еще очень много картошки жарили. В столовском меню не было такого блюда. Официально картофель только варили – делали пюре, и добавляли в суп. Но неофициально, по вечерам, его жарили и тайком разносили по ротам, где её употреблял старший призыв. Был довольно экстремально: в тарелку накладывалась картошка, сверху накрывалась еще одной тарелкой, потом сверху ставилась еще одна тарелка, вновь, насыпалась картошка, вновь, накрывалась тарелкой. Потом мы брали всё это в руки и по темноте, обходя лужи, зимой – лед, мимо штаба, стараясь не загреметь и не разбить тарелки, несли еду в роты.
Еще в обязанности «овощерезного» наряда входила поездка на склад за продуктами. Очень выгодное дело. Ведь, пока кладовщик-прапор занят взвешиванием масла, можно спереть пару пакетов молока, банку тушенки, что-нибудь еще.
Интересно на складе хранилась картошка. В деревянных ящиках, поставленных один на другой. На каждом мелом был написан год сбора урожая и место сбора. Например: «2006, Калуга».
А однажды мы попали на склад разбирать сух. пайки. Срок годности их подходил к концу… то есть, не совсем так. Сухой паёк, или официально ИРП (индивидуальный рацион питания) включает в себя следующие продукты:
- каша «Славянская» (гречка с мясом),
- каша «Дорожная» (перловка с мясом),
- фарш колбасный (что-то типа паштета),
- сахар (два пакетика),
- чай (два пакетика),
- повидло (один пакетик),
- тушенка (одна банка),
- напиток (что-то типа «Инвайта» или «Юппи» из 90-х),
- галеты (две упаковки. Такие, пресные печенюшки),
- сухое горючее.
То есть понятно, что, у каш и тушенки срок годности есть. А у сахара, а у горючего? Правильно, нет его. И кашу, надо сказать, потом просто варили и давали нам на обед. Никто не умер.
На складе наелись от пуза. Еще и вся рота с сахаром ходила.
Кроме картошки и сухих пайков, в складском помещении было много чего: масло, сыр, крупы, овощи и фрукты, молоко, печенье, яйца. Была там и еще одна вещь, которой нас очень часто пытались кормить. «Пытались», а не «кормили», - потому что никто не ел.
Это была кислая капуста, которую там, в армии, почему-то называли «бигус».
Кстати, говоря, немного отвлекусь, однажды командир части в ГСК отвечал на вопросы солдат. Среди них (вопросов) был такой (не дословно): «Сколько можно кормить нас бигусом?». Командир ответил, что бигус – в переводе с какого-то, это «пища богов», и он сам эту пищу пять лет ел, пока учился в военном училище.
Еще, совсем уж отвлекусь, большинство вопросов были «надуманы». Солдаты активность не проявляли, знали мудрость: «Инициатива ебет инициатора», пришлось назначать добровольцев, которые придумывали и задавали вопросы. Один из них спросил: «Почему нас не водят в библиотеку?». Командир обещал разобраться, а сержанты потом сказали: «Если мы с вами в выходной пойдем в библиотеку, то читать вы будете только устав».
Еще один пожаловался, что в туалете нет туалетной бумаги. С тех пор в тумбочке у каждого лежало по рулону туалетной бумаги. Самое интересное то, что по уставу каждому военнослужащему полагалось 50 метров туалетной бумаги. А стандартный рулон – 54 метра. Приходилось отрывать 4 метра. А еще, несмотря на то, что в туалете после этой жалобы бумага появилась, нужно было отрывать от своей бумаги каждый день по куску – создавать видимость.
Вернемся к «бигусу». Хранился он в большой бетонной яме на складе. Зрелище не очень приятное. Подозреваю даже, что по нему бегали мыши, крысы и прыгали лягушки. Процедура извлечения его из ямы была такова: один, лоховского содержания, расчетный боец надевал резиновые чулки от хим. защитного костюма и лез в яму. Там он вилами нагребал капусту в пятидесятилитровую кастрюлю и подавал её стоящим вверху.
Вообще, что касается гигиены, то с этим делом было плохо. Вокруг варочных котлов бегали крысы. Повара стирали свои носки в той же раковине, где мылись кастрюли. Хотя, никто не умер.
Был, правда, один случай отравления. Массовый. Когда половина личного состава в части либо валялась в постелях, либо сидела на унитазе. Проводились серьезные проверки.
Я тогда не заболел. А вот Вова – мой КО, не уберегся и слег с сильными болями в животе.
Помню, дневальный подает команду: «Рота, приготовиться к построению для следования на ужин». А из спального помещения болезненный голос Вовы: «Отставить! Там травят!»
2. Вторым расчетом была «варка» (3 человека). Чаще всего я попадал именно в этот расчет. Обязанности «варочных» были такие: закидывать продукты в котел, мыть кастрюли, выносить кастрюли на раздачу, убирать помещение, где находились котлы и всячески содействовать поварам и поварихам.
Повара особой помощи не требовали. Зато тетеньки-поварихи… Это был ужас. Только присядешь отдохнуть, и тут голос: «Варка!». Это они нас звали помочь так. Идешь…
Вся эта беготня неплохо компенсировалась тем, что нас – «варку» всегда чем-нибудь угощали. Варят яйца – нам пару штук, открывают тушенку – нам пару ложек.
К нам заходили все расчеты – пить чай прямо из котла. Там внизу такой кран был. Открываешь его и наливаешь, сколько хочешь.
«Варка» никогда не помогала чистить картошку. Мы уходили из столовой спать в роту уже в половину одиннадцатого вечера, но в три ночи нужно было возвращаться. Именно в три часа начинали готовить завтрак.
Ночью, пустая столовая выглядела очень «готично». Неплохие бы декорации получились для фильма ужасов.
Говорят, когда-то там даже повесился один солдат. Так же заступил в наряд и повесился в туалете. После того случая некоторые повара (а ночью всегда в столовой остается повар) видели, как летают половники и фартуки перемещаются с места на место.
Один повар рассказывал про «призрачную роту». Почти «Летучий голландец», но на суше. Говорил, что однажды, ночуя в столовой, он услышал, будто кто-то стучит в двери. Пошел посмотреть, кто там пришел и увидел, что у входа стоит рота. Дело, вроде, обычное, роты всегда выстраиваются у входа в столовую перед приемом пищи. Только вот время на часах было около трех ночи, да и одеты солдаты были в форму времен Великой Отечественной войны. Скорее всего, выдумки, конечно. С другой стороны, в тех местах, где стояла часть, шли во время войны довольно ожесточенные бои.
3 «Зал» (ок. 7 человек). Под этим словом скрывался очень разношерстный расчет. Одни выносили тарелки и кружки на раздачу, другие убирали сам зал, третьи выдавали ложки. О ложках чуть позже.
4. «Мойка» (ок. 5 человек). Однажды Бог наказал меня – я попал на «мойку». Во-первых, тарелок нужно вымыть очень много тарелок, кружек, ложек, подносов. Если говорить о тарелках, то где-то их было штук пятьсот. Но и этого количества не хватало. Когда начинался прием пиши, запускался конвейер. Тарелка шла с раздачи на стол, со стола на мойку, с мойки на раздачу, и так по кругу. Соответственно, мыть приходилось еще и быстро.
Мыли вручную губкой, добавляли немного какого-то дешевого моющего средства. Часто из-за скорости мыли плохо, за что получали кренделей от дежурного. Иногда били тарелки, за что тоже получали.
5. «Ракета» (2 человека). «Ракетой» называли расчет, который стоял в маленьком помещении, куда сдавали грязную посуду. Задача была следующая: сгрести остатки пищи в бачек для отходов и передать тарелки, кружки, подносы на мойку.
Там тоже надо было действовать быстро, но только минут двадцать-тридцать. То есть двадцать минут работают – два часа отдыхают.
В наряд мы заступали перед ужином. Начальник столовой рассказывал о том, что нужно соблюдать требования безопасности. Затем, все расходились считать посуду и проверять чистоту и порядок.
В принципе, порядок большой роли не играл. Всё-равно, через пять минут после принятия наряда, всё вокруг опять становилось грязным. За посудой же следили строго. Ведь, если чего-то не хватало, то стоимость этого выворачивали из зарплаты.
Про ложки я уже говорил, их выдавали под счет. То есть, рота приходила, например, на обед, дневальный получал ложки, а после обеда сдавал их. Помню, в самом начале службы был случай: привезли башкир - 16 человек. Они пошли есть и все 16 ложек сдали на ракету. Потом вся рота собирала деньги. Там хоть и вышло по мелочи, но неприятно.
Чаше всего не хватало тарелок. Они, в отличие от железных кружек и алюминиевых ложек, бились. Часто тарелки оставались в ротах, ну, когда в них картошку приносили.
Однажды даже, чтобы подстраховаться, мы сделали так:
В наряде стояла рота не из нашей части (там была одна столовая на две части). Был «резиновый день», то есть, весь день мы ходили с противогазами. И мы вечером заступали в наряд. Придя на обед, почти каждый из нас положил в противогазную сумку по одной тарелке и вынес из столовой. Таким образом, сделали себе небольшой запас. А та рота удивлялась, куда могли пропасть тридцать тарелок?!
После подсчета посуды выполнялась работа, согласно расчетам, которую я уже описал выше.
После ужина, завтрака и обеда всех рот, ел наряд. Еды оставалось много, поэтому брали двойные и даже тройные порции. Кто сколько сможет съесть. Объедались. Потом выходили покурить минут на пятнадцать, поговорить по телефону, отдохнуть.
Особенно приятно было выйти на улицу после ужина. Сытый, довольный, поговоривший с домом, смотришь в звездное небо – и жизнь удалась. Главное – не думать, что будет через десять минут. Главное – жить настоящим. А если будущим, то только далеким.

Уже девятый день правит миром принцесса в золотом плаще, чей рок: убивать, усыплять всё живое и оплакивать каждую, загубленную ею душу. Лучшее время, чтобы начать новую жизнь...
Но это при условии, что не поддашься чарам Печальной правительницы (возможно ли такое?!). Увидишь грусть в глубине её серых глаз, и не сможешь уже ничего поделать...
От её взгляда хочется уснуть, умереть, раствориться в нависающем над землей небе. Стать его частью. А после, рассыпаться по городу миллиардами холодных капель. Распугать прохожих в парке, смыть пыль с желтеющей листвы старых тополей, что растут вдоль дороги. Затем, успокоиться, затаиться и... бежать!
Бежать ручьями по главной улице, вовлекая в свой безумный танец всё те же листья, окурки и прочую грязь. Очистить город, напоить его тоской, кристально-чистой и, тем не менее, горьковатой.
Осень, я иду!

Эпизод 15. КПП.
И на воротах КПП
Напишем гордо: «ДМБ»!

В наряды по КПП ходили реже, чем в наряд по роте. Во-первых, «на ворота» требовалось меньше людей: всего два человека. А за порядком в роте следили аж четыре.
Если убрать из «нарядного» состава сержантов, то получается один против трех. Поэтому, шансов пойди в наряд по КПП, в который идти хотелось, было в три раза меньше.
Во-вторых, каждый курсант ходил в наряды со своим КО или ЗКВ, что тоже уменьшало шансы. В каждом отделении 10 человек. То есть 10 человек на место. Неплохой конкурс.
Но мне везло. Как всегда.
На КПП, как уже можно догадаться, я ходил с Володькой. За пятнадцать минут до подъема нас будил дневальный, мы умывались, брились, одевались и выходили к шести часам к воротам. Весной – в обычной, «повседневной» одежде. А зимой приходилось надевать тулупы, ватные штаны и валенки. Это, кстати говоря, доставляло неудобства, но обо всем по порядку.
Первым делом, дойдя до ворот, наряд должен был доложить о прибытии дежурному по части, который сидел в здании неподалеку, затем, расчистить снег или подмести (в зависимости от времени года), короче навести порядок. Правда, для этих целей сержант всегда вызывал курсантов из роты. Так что я не напрягался.
Далее, до одиннадцати часов вечера, то есть до конца наряда, мы должны были открывать и закрывать ворота проезжающим машинам и выходящим за пределы воинской части командам. Дежурный по КПП (сержант) еще должен был представляться командиру части и его заместителям и докладывать им о происшествиях, либо об их отсутствии.
Но главную нашу задачу, о которой не было написано в уставе, и о которой сразу рассказал мне Вова, я еще не описал. Без небольшого предисловия её озвучить не удастся. А ситуация была такая:
Железные ворота КПП были прикреплены к двум столбам, сложенным из кирпича. Один столб был крепкий и надежный. Другой, так сложилось, кривой и местами с трещинами. Был случай – зацепил его немного водитель «Урала». Так вот, в первом же наряде Вован сразу спросил меня: «Знаешь, какая у нас самая главная задача?». Я замялся, пытался что-то сообразить. А он сам же и ответил: «Чтоб этот столб не упал».
Действительно, если бы он упал во время нашего наряда, то нас бы заставили «делать, как было». Но нам везло. Как всегда.
Выше я написал, что «в наряд по КПП» хотелось. Почему: целый день ты стоишь на свежем воздухе, ничего не делаешь, кроме открывания-закрывания ворот, жуешь, купленные в «чайнике» печенья и грызешь семечки. Единственное, что раздражало - воинское приветствие. Приходилось при появлении любого офицера подносить руку к голове. А так как их проходило через КПП очень много и не один раз: с утра из дома, на обед, с обеда, вечером домой, просто по делам – то к концу наряда это порядком надоедало и бесило.
В целом, наряд был очень хороший. Как у нас говорили: «наряд-проёб». Особенно для сержанта: ворота он не открывал, часто ходил в роту «погреться». Смотрел телевизор и даже спал. Приходил, когда надо было сменить меня, чтобы я сходил на завтрак, обед, ужин.
Теперь про неудобства. Чтобы на КПП оставался хотя бы один человек, приходилось мне и дежурному по «воротам» есть отдельно. Сначала он ходил в столовую, потом сменял меня и я, вместе со всей ротой шел на прием пиши. По времени так получалось, что, когда Вован сменял меня, мне приходилось бегом бежать в казарму, чтобы успеть на обед. Так неудачно был составлен распорядок.
К тому же, забежав в роту, я должен был еще снять тулуп (или бушлат), снять валенки, надеть сапоги. Короче такой скорости позавидовали бы даже гепарды, уже и не говоря о бегунах на короткие дистанции.
А вечером, после ужина, еще нужно было набирать еду для собак, которые жили, или служили (не знаю, как точнее), на стрельбище. Пищевых отходов оставалось много, кто-нибудь из наряда по столовой закидывал их в пакет, а я нес пакет к штабу и забрасывал его в кузов «Урала», возившего дежурного по части. Ночью ДЧ приезжал на стрельбище, водитель передавал пакет солдатам, служившим там. Ну, а те кормили собак.
Вообще, вечером – на КПП было замечательно. Машин ездит мало, никто не ходит. Стоишь себе, грызешь семечки, да смотришь на проходящих гражданских и на звезды. Не на погонах, на небе! Особенно приятно стоять весенними вечерами, когда воздух пьянит, а девушки вокруг ходят в коротких юбках.
С другой стороны, такими вечерами бывало и очень грустно. Грустно от того, что они вот такие гуляют, веселятся, пиво пьют, а ты тут Родину защищаешь.
У нас даже один сержант с КПП убежал в СОЧ (самовольное оставление части). Правда, штык-нож оставил. Хоть на это ума хватило. Потом долго мы его следы по лесам искали. А поймали этого сержанта уже в его родном городе – в Самаре. Дали восемь месяцев «дизеля». Замполит на суд ездил.
На КПП я впервые, после четырех месяцев воздержания, выпил пива. Дело было так:
Зимний вечер. Кажется, суббота. Звезды подмигивают в промороженном небе. Людей не много, но молодежь гуляет. Я стою один.
Подходит ко мне паренек. Улыбается. В руке банка пива. Видно захотелось ему поговорить. Завел разговор про армию. Мол, сам полгода как вернулся и всё такое. Сигаретами угостил. А потом говорит: «Пиво будешь?»
Пока мы разговаривали, он успел прилично отпить, но где-то полбанки оставалось. Я сначала отказался. Типа, я в наряде, да и ДЧ рядом, может в окно увидеть. А потом подумал – и согласился. Сказал парню, чтобы он закрыл меня от ДЧ, и допил то, что оставалось. То ли эффект Плацебо был, то ли из-за того, что давно не пил, но расслабило тогда хорошо. Пришел в казарму и заснул, как младенец.

Эпизод 14. Наряд по роте
Сбивая черным сапогом
С травы прозрачную росу,
Наш караул идет тропой.
И каждый к своему посту…

В караулы я не ходил. Так повезло.
Действительно повезло, потому что караульная служба – это тяжело, а временами, опасно для жизни.
В караул не ходил не только я, а вся наша рота. В части для этих целей был батальон охраны.
Зато я ходил в другие наряды: КПП, баня, столовая и, конечно, наряд по роте.
Опять же, вспоминается солдатские мудрости:
«Лучше утонуть в болоте,
Чем идти в наряд по роте», или
«Как в столовую наряд –
Добровольцев целый ряд.
Как идти в наряд по роте –
Хрен кого вы здесь найдете».
И действительно, носишься, особенно первые месяцы службы, по казарме, как «ссаный веник» со шваброй, щеткой, тряпкой. Спишь всего 4 часа в сутки. Одним словом, все «тягости и лишения», сконцентрированные в 24-х часах.
Во все наряды я ходил с моим командиром отделения – Вовой. Фамилию лишний раз называть не буду. Не важна она здесь.
Надо сказать, что это был не просто Вова. Это настоящий Вован!
Парень на полгода старше меня, по призыву. С центнер весу, небольшого роста, но… Нет, хотел написать «коренастый». Но он был просто толстый. Зато тяжести любил таскать – участвовал на разных армейских соревнованиях. По гиревому спорту там, армрестлингу.
Да и, несмотря на свою комплекцию, в футбол умел и любил играть.
На любви к футболу мы-то с ним и «подружились». В кавычках, потому что это не совсем дружба была. Просто давал он нам небольшие поблажки за то, что мы с ним за одну команду болели – за «Спартак».
А так Вован парнем суровым был. Но добрым, по сути. Больше напускал на себя.
Как заметил один мой сослуживец: «Вовка злится-злится, а глаза добрые».
Это подтверждает, косвенно и тот факт, как он обычно рассказывал о своей собаке, которая осталась у него на гражданке – с огромной любовью.
Еще любимая Вовкина фраза была «Вы меня не дрочите, и я вас не дрочу», что в переводе на русский означало: «Меня за вас офицеры не ругают, и я вас не заставляю заниматься длительными изнуряющими физическими упражнениями».
Но офицеры «ругали» Вована не только из-за нас. Очень уж он не любил устав и замполита. А замполит, наоборот, не любил Вову и любил устав. Эти разногласия стали в конце-концов причиной того, что Вована разжаловали в рядовые и отправили дослуживать оставшиеся полгода в славный город Воронеж, что в моем родном Черноземье.
Кстати, о футболе и «Спартаке». Благодаря совпадению наших (моих и «Психолога») клубных пристрастий с Володиными, нам (мне и «Психологу»), единственным в роте разрешалось смотреть матчи любимой команды, которые чаще всего проходили после отбоя.
Когда все остальные слоны спали и видели во сне дом, родных и любимых девушек, мы сидели в комнате досуга и смотрели, как играет родной «Спартак». Какое же это было удовольствие!
Ну и, расскажу немного о самом наряде по роте.
Длился он двадцать четыре часа, но захватывал двое суток. До 12 часов дня мы, заступающие в наряд, занимались по общему расписанию роты. Потом, в полдень была теоретическая подготовка – повторяли обязанности дневального и дежурного, характеристики огнетушителей, сигналы оповещения, звонили по телефонам домой, играли в крестики-нолики, спали. Далее шли в столовую на обед. Возвращались в роту и ложились спать.
Спать, когда все остальные не спят, тоже было очень приятно, главное не думать о том, что ночью придется бодрствовать.
После сна шла практическая подготовка. Мы выходили из казармы, шли на плац к штабу и там тренировали «подход к начальнику и отход от него», чтобы не ударить в грязь лицом, если в роту придет проверяющий, дежурный по части, или, не дай Бог командир части и его заместители.
После практической подготовки мы получали штык-ножи и шли на развод. Там новый дежурный по части и его помощники проверяли знание обязанностей дневального, номер штык-ножа и прочую лабуду. У меня с этим проблем не было – память хорошая.
После развода я, Вова, еще два дневальных заходили в чайник. Вова покупал себе молока, пиццу, еще что-нибудь. Ну, а мы либо ничего не покупали, либо сигарет, кто курит, либо леденцов, чтоб ночью скучно не было.
Затем мы шли в казарму принимать наряд. Вован со старым дежурным по роте шел разбираться с документацией. А мы – дневальные проверяли порядок в помещениях. И, если что не так заставляли старых дневальных этот самый порядок наводить.
Вообще, у каждого дневального была своя территория, за которую он отвечал. У дневального первой смены – комната досуга и лестница, у второй – центряк и бытовка, у третьей – туалет. Я обычно ходил дневальным первой смены. И меня это устраивало. Особенно мне нравилось вечером, перед отбоем убирать лестницу. Выйдешь, никого нет, тишина и спокойствие. Спустишься на улицу, подышишь воздухом. А потом сразу спать. Я спал первым с 22.00 до 02.00.
Но в обязанности дневального входила не только уборка. Еще надо было «стоять на тумбочке» подавать команды и докладывать ДЧ о прибытии и убытии военнослужащих из роты.
На тумбочки стоять мне нравилось больше, потому как держать в руках шариковую ручку и трубку телефона приятнее, чем швабру и ведро.
Самое же интересное было ночью. Убирать ничего не надо, стоять на тумбочке не надо. Дверь закрывалась на замок. Дежурный по роте ложился спать. А на окошко выставлялось «палево» на ДЧ, чтобы тот не застал врасплох спящего дежурного.
У Вовы с этим всегда были проблемы. Дело в том, что, даже если его вовремя будили и оповещали о приходе ДЧ, по его лицу было видно, что он спал – оно было опухшим и на нем оставались красные полосы. Так что, за это Вована часто снимали с наряда. И он опять заступал на следующие сутки, ну и мы с ним.
Я тоже ночью обычно дремал, устроившись за столом дежурного по роте. Дежурный, ведь, в это время спал на своей кровати.
Еще прикольно было утром. В 5.55 я подходил к выключателю, дежурный подавал команду: «Рота, подъем!», я включал свет. Рота бежала на зарядку. А мозг кайфовал от осознания того, что тебе никуда бежать не надо и можно еще целый час, пока рота на зарядке, просто побродить по пустой казарме, где-нибудь посидеть, а если повезет, то и полежать.
К середине дня – когда наряд близился к завершению, от недосыпа и уборки голова затуманивалась. Мысли были только о том, как создать видимость чистоты и быстрее сдать наряд. Я не оговорился, с опытом пришло осознание того, что «наводить порядок» не надо. Когда в казарме живут сто человек – это дело неблагодарное. Надо «создать видимость порядка», то есть убрать в тех местах, которые новые дневальные обязательно будут проверять. Так и делал.
Потом с развода приходил новый наряд. Я обычно быстро договаривался с новым дневальным, иногда устранял недостатки. И, снимая штык-нож с ремня, испытывал огромное облегчение: всё, отмучился!